Фра:. Ураниэль Альдебаран 33º, 90º, 97º, 98° SIIEM, 99º Hon WAEO, K:.O:.A:.
וּבָחַרְתָּ בַּחַיִּים
Дварим 30:19
Зачем человеку, который уже жив, Тора говорит: «Избери жизнь»?
На первый взгляд повеление странное. Жизнь ведь уже дана. Человек просыпается утром, выпивает чашку кофе, едет на работу, спорит, строит планы на отпуск, болеет и выздоравливает, стареет. Его не спрашивали, хочет ли он родиться, и вряд ли спросят, когда придёт срок. Выбирать можно профессию, город, дом, спутника жизни. Но саму жизнь? Она не предстаёт перед нами как две таблетки в протянутых руках Морфеуса, из которых нужно выбрать одну.
И всё-таки сказано именно так. Не мимоходом, а в одном из самых торжественных мест Пятикнижия, почти в самом конце прощальных речей Моше. Вот этот стих целиком, как он записан в книге Дварим, в тридцатой главе:
הַעִדֹתִי בָכֶם הַיּוֹם אֶת־הַשָּׁמַיִם וְאֶת־הָאָרֶץ הַחַיִּים וְהַמָּוֶת נָתַתִּי לְפָנֶיךָ הַבְּרָכָה וְהַקְּלָלָה וּבָחַרְתָּ בַּחַיִּים לְמַעַן תִּחְיֶה אַתָּה וְזַרְעֶךָ
В Синодальном переводе: «Во свидетели пред вами призываю сегодня небо и землю: жизнь и смерть предложил я тебе, благословение и проклятие. Избери жизнь, дабы жил ты и потомство твоё». Если держаться еврейского текста как можно ближе (я сверял его по изданию «Микраот гдолот а-Кетер» Бар-Иланского университета, которое опирается на Алеппский кодекс), выйдет примерно так: «Беру в свидетели против вас сегодня небо и землю: жизнь и смерть я положил перед тобою, благословение и проклятие; и ты выберешь жизнь, чтобы жил ты и семя твоё».
Разница кажется мелкой, но за ней стоит многое. בָכֶם — «бахем» — значит скорее «против вас», чем «пред вами»: так говорят о свидетеле, который однажды встанет в суде и подтвердит, что предупреждение было. נָתַתִּי לְפָנֶיךָ — не «предложил», а «положил перед лицом твоим». Жизнь и смерть не предлагаются, как товар на прилавке. Они уже лежат рядом, на расстоянии вытянутой руки. Речь начинается с «вас», обращённого ко всему народу, а заканчивается на «ты»: сначала все, затем каждый. Библеисты по-разному объясняют такие переходы от множественного числа к единственному, но слушателю смысл понятен и без теории.
Самое тонкое скрыто в слове וּבָחַרְתָּ. Это не повелительное наклонение. Приказ «выбери» звучал бы на иврите коротко: «бхар». Здесь же стоит форма, которой библейский язык обычно передаёт будущее и которая после торжественного вступления получает силу наставления: «и ты выберешь». В ней одновременно требование и ожидание, почти надежда. Русское «избери» сохраняет повеление, но эту интонацию теряет.
Глагол «бахар» в Танахе означает, как правило, не случайный выбор, а предпочтение, сделанное с разбором. Давид перед поединком с Голиафом «выбрал себе пять гладких камней из ручья» (Шмуэль I 17:40). Йеhошуа в конце жизни ставит народ перед решением: «Выберите себе сегодня, кому будете служить» (Йеhошуа 24:15). О ребёнке в пророчестве Йешаяhу сказано, что он будет уметь «отвергать худое и выбирать доброе» (7:15). А в другом месте той же книги (48:10) стоит בְּחַרְתִּיךָ בְּכוּר עֹנִי, и многие переводчики понимают это как «Я испытал тебя в горниле страдания». Лексикографы спорят, один ли это корень или два созвучных. Но соседство слов «выбирать» и «испытывать» стоит запомнить.
Слово חַיִּים — «Хаим» — ещё интереснее. Корень у него тот же, что у глагола «жить». Только в Танахе этот глагол нередко значит и «выздороветь», «оправиться». После обрезания в Гилгале народ оставался в стане, «пока не выздоровели» (Йеhошуа 5:8). Больной арамейский царь посылает спросить пророка Элишу: «Выздоровею ли я от этой болезни?» (Мелахим II 8:8), и там стоит тот же глагол. Жизнь в библейском языке — не только состояние, но и возвращение сил.
Почти каждый, кто начинает читать Тору в оригинале, спрашивает: почему «жизнь» стоит во множественном числе? Ответов много, и некоторые очень красивы. Говорят, что у человека две жизни, в этом мире и в мире грядущем. Говорят, что жизнь не бывает в одиночку, она всегда с другими. Говорят о жизни тела и жизни души. Всё это поздние толкования, язык проповеди, а не грамматики. Лингвистика отвечает проще. В библейском иврите есть группа слов, которые во множественном числе обозначают не много предметов, а состояние, длящуюся пору человеческой жизни: נְעוּרִים — юность, זְקֻנִים — старость. Грамматисты со времён Гезениуса называют это множественным абстракции, и «Хаим» относится именно сюда. Оборот этот старше самой Торы. В угаритской поэме об Акхате, записанной на табличках XIV–XIII веков до н. э., «жизнь» тоже выражена формой множественного числа. Так же и в арамейском Таргуме Онкелоса. Значит, перед нами не богословская находка, а древний семитский способ говорить о жизни как о чём-то протяжённом.
Одну вещь всё же можно заметить, не приписывая ей лишнего. В нашем стихе «Хаим» во множественном числе стоит рядом с «Мавет» («смертью»), в единственном. Грамматика объясняет это без труда, и строить на этом богословие я не стану. Но на слух трудно не почувствовать: жизнь названа как нечто долгое и многосоставное, смерть — как одна точка. Это ощущение читателя, а не значение слова. Пусть оно так и остаётся.
Теперь главный вопрос: что в этом тексте называется жизнью, а что смертью?
Стих легко вырвать из главы и превратить в изречение для открытки. Но у него есть соседи. Чуть выше сказано, что заповедь эта «не на небе» и «не за морем», а «очень близко к тебе, в устах твоих и в сердце твоём, чтобы исполнять её» (30:11–14). Затем: «Смотри, я положил перед тобою сегодня жизнь и добро, смерть и зло» (30:15). И сразу объяснено, о чём речь: любить Г-спода, Б-га твоего, ходить Его путями, хранить Его заповеди, «и будешь жить, и умножишься, и благословит тебя Г-сподь на земле, в которую ты идёшь». Если же сердце отвратится и человек станет служить другим богам, «вы непременно погибнете, не продлятся дни ваши на земле» (30:16–18). А сразу после нашего стиха: любить Г-спода, слушать Его голос и прилепиться к Нему, «ибо Он — жизнь твоя и долгота дней твоих» (30:20).
Выходит, в первом, прямом смысле жизнь здесь — вещь очень конкретная: верность союзу, любовь, послушание, благословение, дети, земля. А смерть — не только конец одного тела. Это гибель народа, изгнание, разрыв, после которого ничего больше не продолжается.
Язык этот возник не на пустом месте. Небо и земля в роли свидетелей хорошо знакомы по древним договорам Ближнего Востока. В хеттских договорах XIV–XIII веков до н. э. после длинного списка богов свидетелями призываются горы, реки, небо и земля. В ассирийском договоре Асархаддона о престолонаследии, заключённом в 672 году до н. э. (его копии найдены в Нимруде, а в 2009 году — в Телль-Тайинате), есть проклятия, поразительно похожие на двадцать восьмую главу Дварим: небо над тобой станет медным, земля под тобой — железной. Ещё в 1963 году Уильям Моран показал, что слово «любить» в таких договорах означало верность сюзерену. Благословение и проклятие — обычные части договорного текста. Но в одном Дварим поступает иначе. Договор не просит вассала выбирать: он связывает его клятвой и грозит карой. Здесь же договорная формула оборачивается призывом, обращённым к сердцу. Вот две дороги, выбери.
Когда написаны эти слова? По традиции — это речь Моше на равнинах Моава, в конце сорокалетних странствий. В академической науке единой даты нет. Основное ядро книги, главы 12–26, многие исследователи связывают со свитком, найденным при царе Йошияhу в 622 году до н. э. (Мелахим II 22). Главы 29–30 чаще относят к более позднему слою, эпохе Вавилонского изгнания, VI веку до н. э.: ведь начало тридцатой главы говорит о возвращении рассеянных. Другие находят в книге и более древние, северные корни VIII века. Древнейшие сохранившиеся фрагменты Дварим найдены среди кумранских рукописей и относятся ко II–I векам до н. э. А в Алеппском кодексе, переписанном около 930 года в Тверии, от Торы уцелела лишь концовка, начиная с Дварим 28:17. Наша глава в неё вошла.
Можно ли тогда читать стих шире, как разговор о человеческом выборе вообще? Думаю, можно, если помнить, откуда он начался. Танах сам делает этот шаг. Пророк Ирмия (Ирмияу) почти теми же словами говорит осаждённому Иерусалиму: «Вот, Я предлагаю вам путь жизни и путь смерти» (21:8), и там речь идёт о самом буквальном выживании на войне. Йехезкель обращается уже к каждому человеку в отдельности: «Ибо Я не желаю смерти умирающего… обратитесь и живите!» (18:32). Книга Мишлей говорит о «пути жизни» как о повседневном поведении. Библейская мысль сама переносит эти слова от народа к отдельному человеку.
А как вообще древний человек думал о жизни и смерти?
Первым приходит на ум Египет, а вместе с ним и привычное клише: египтяне, мол, жили ради смерти. Гробницы, мумии, погребальные книги, и кажется, будто вся цивилизация смотрела на Запад, в страну умерших. Но стоит открыть сами тексты, и картина меняется.
Древнейшие погребальные надписи, Тексты пирамид, впервые высечены в пирамиде царя Унаса в Саккаре, в XXIV веке до н. э. Среди них есть поразительная строка: «О Унас, ты ушёл не мёртвым, ты ушёл живым». Смерть здесь не цель, а то, что нужно преодолеть. Даже саркофаг египтяне называли «владыкой жизни». Всё их огромное искусство погребения говорит не о любви к смерти, а о нежелании отдавать ей жизнь.
Рядом с погребальными текстами — поучения мудрецов, и они говорят о земной жизни с явной любовью. «Поучение Птаххотепа» приписано визирю царя Джедкара Исеси из V династии (XXIV век до н. э.). Однако большинство египтологов считают, что сложилось оно позднее, в Среднем царстве, а лучше всего сохранилось в папирусе Присса из Национальной библиотеки Франции. В одном из наставлений мудрец советует следовать своему сердцу, пока живёшь, не делать сверх необходимого и не урезать время, отпущенное сердцу: дух не прощает, когда у него отнимают его часы. Заботам, говорит он, отдавай ровно столько, сколько нужно для дома.
«Поучение царю Мерикара» («Поучение царя гераклеополитанского»), известное по папирусу XVIII династии из собрания Эрмитажа, звучит строже. Старый царь говорит сыну: не полагайся на долготу лет, для судей загробного мира вся жизнь — как один час. Человек остаётся и после смерти, и дела его лежат рядом с ним, как сложенное сокровище. Жизнь ценна здесь потому, что в ней совершаются дела, которые потом будут взвешены.
Совсем другой голос слышен в «Беседе разочарованного со своим Ба» («Беседа разочарованного со своим духом»). Единственный её список — папирус Берлин 3024, XII династия, около XIX века до н. э. Говорит человек, уставший жить. Ему не с кем разговаривать, имя его опорочено, ближние стали жестоки. Смерть кажется ему выздоровлением после болезни, запахом мирры, выходом на свободу после долгого заточения. А его Ба, та часть его существа, которая переживёт тело, неожиданно спорит с ним. Вспомни, говорит Ба, что и гранитные гробницы стоят пустыми, как могилы тех, кто умер на берегу без погребения. Следуй счастливому дню и забудь заботу. Чем кончился спор, египтологи толкуют по-разному. Но сама страница, где душа уговаривает человека остаться жить, многое говорит о «стране мёртвых».
И наконец, песни арфистов. Самая известная из них, «Песнь из гробницы царя Интефа» («Песнь Арфиста), дошла в папирусе Харрис 500 из Британского музея (XIII век до н. э.) и на рельефе гробницы, который хранится в Лейдене. Певец спрашивает: где мудрецы Имхотеп и Хардедеф, чьи изречения повторяют все? Стены их домов рухнули, мест их больше нет, будто их и не было. Никто не возвращается оттуда, чтобы рассказать, каково там. Значит, следуй сердцу, пока живёшь, умасти голову миррой, празднуй и не уставай праздновать. Никто не уносит с собой своего добра, и никто из ушедших не вернулся. Позднейшие египетские певцы отвечали этой песне и упрекали её в неверии. Египет, выходит, умел и надеяться на вечность, и сомневаться в ней, и любить земную жизнь.
Месопотамия ставит вопрос почти наоборот. Гильгамеш, вероятно, реальный правитель Урука первой половины III тысячелетия до н. э. Шумерские песни о нём дошли в записях старовавилонского времени. Первая аккадская поэма сложилась около XVIII века до н. э. Стандартная версия в двенадцати таблицах связывается с именем писца Син-леке-уннинни и оформилась в конце II тысячелетия, но лучшие её списки происходят из библиотеки Ашшурбанапала в Ниневии, VII век до н. э. Русский читатель знает её по переводу И. М. Дьяконова под названием «О всё видавшем».
Сюжет известен. Могучий и высокомерный царь находит друга, дикого Энкиду. Вместе они побеждают стража кедрового леса и небесного быка, и боги решают, что за это должен умереть Энкиду. Гильгамеш не отдаёт тело друга погребению, пока, как он сам потом рассказывает, из ноздри умершего не выпал червь. После этого он уходит в степь с одной мыслью: разве и я не умру, как Энкиду? Печаль вошла в моё сердце.
Он ищет Утнапишти, единственного человека, получившего бессмертие после потопа. Путь долгий, через горы и воды смерти. Утнапишти встречает его без утешения. Никто не видел лица смерти, говорит он, никто не слышал её голоса, а она всё равно срезает человека. Разве мы строим дом навеки? Река поднимается и несёт половодье, стрекоза плывёт по воде, глядит на солнце — и вдруг ничего нет. Потом он предлагает Гильгамешу испытание: не спать шесть дней и семь ночей. Герой засыпает почти сразу. Жена Утнапишти каждый день печёт хлебец и кладёт рядом со спящим, чтобы тот, проснувшись, не мог отрицать, сколько проспал.
На прощание Гильгамешу открывают тайну: на дне вод растёт растение, возвращающее молодость. Он добывает его и даёт ему имя «Старик становится молодым». Съесть сразу не решается: хочет сначала испытать его на каком-нибудь старике в Уруке. По дороге он купается в пруду, и змея, почуяв запах растения, уносит его, а уползая, сбрасывает кожу. Гильгамеш садится и плачет.
Последние строки эпоса кажутся на первый взгляд почти бытовыми. Вернувшись домой, Гильгамеш говорит лодочнику Уршанаби: поднимись на стену Урука, пройди по ней, осмотри основание, взгляни на кладку — разве не из обожжённого кирпича она сложена, разве не семь мудрецов заложили её фундамент? Эти строки дословно повторяют начало поэмы. Круг замкнулся. Но вопрос уже другой. Сначала Гильгамеш спрашивал, как не умереть. Теперь он показывает, что останется после него: город, стена, история, которую потом запишут на табличке. Если смерть отменить нельзя, остаётся решить, что сделать с жизнью.
Здесь нужна одна оговорка, потому что именно тут чаще всего путают источники. Знаменитый совет хозяйки пивной Сидури известен в развёрнутом виде прежде всего по старовавилонской табличке из Сиппара, около XVIII века до н. э., части которой хранятся в Берлине и в Британском музее. Сидури говорит там примерно так: Гильгамеш, куда ты стремишься? Жизни, которую ищешь, ты не найдёшь. Боги, создавая людей, определили им смерть, а жизнь удержали в своих руках. Ты же насыщай свой живот, веселись днём и ночью, каждый день устраивай праздник. Пусть одежды твои будут чисты, голова вымыта. Смотри на ребёнка, что держит тебя за руку, радуй жену в своих объятиях. В стандартной ниневийской версии речь Сидури иная и этого совета в такой форме не содержит, а размышление о смертности там отдано Утнапишти. Зато у старовавилонских строк есть поразительно близкая параллель в книге Коэлет: «Иди, ешь с весельем хлеб твой… да будут во всякое время одежды твои светлы… наслаждайся жизнью с женою, которую любишь» (9:7–9). Похожие ноты звучат и в египетских песнях арфистов.
Есть в древности и почти дословная перекличка с нашим стихом, но с неожиданным поворотом. В угаритской поэме об Акхате богиня Анат хочет получить волшебный лук юноши и предлагает ему взамен «жизнь» и бессмертие. Акхат отказывается. Не лги мне, дева, отвечает он: что получает человек в конце? Смерть всех людей умру и я. За отказ он поплатился жизнью. Здесь жизнь предлагается как дар богини, и смертный отвергает его, потому что знает свой предел. Это честность перед смертью, но не нравственный выбор в смысле Дварим.
Греки к этому вопросу подходили по-своему. У Ахилла в «Илиаде» два жребия: остаться под Троей, погибнуть и получить неувядающую славу или вернуться домой и прожить долгую безвестную жизнь (IX, 410–416). А в «Одиссее» тень того же Ахилла говорит, что лучше бы ему батрачить на земле у бедняка, чем царствовать над всеми мёртвыми (XI, 489–491). В греческом языке есть два слова для жизни: ζωή (зоИ́) обычно означает сам факт того, что ты жив, βίος (ви́ос) — ход и образ жизни, отсюда наша «биография». Но древние авторы не держали это различие строго, и резкое противопоставление двух слов — скорее построение новых философов. Важнее другое. Аристотель в «Политике» замечает, что государство возникает ради того, чтобы жить, а существует ради того, чтобы жить хорошо. Сократ в «Апологии» Платона говорит, что жизнь без испытания не стоит того, чтобы её жить. А в притче софиста Продика, пересказанной Ксенофонтом, юный Геракл стоит на распутье перед двумя женщинами, Добродетелью и Порочностью, и должен выбрать дорогу. Это, пожалуй, самый близкий греческий образ выбора пути.
Существует ли тогда в древности, до Дварим или около того же времени, сознательный «выбор жизни» в сопоставимой форме? Насколько мне удалось проверить, прямого аналога нет. Есть благословения и проклятия договоров. Есть два пути мудрости у египетских и библейских учителей. Есть жизнь, предложенная Акхату, и жизнь, которую не нашёл Гильгамеш. Есть жребий Ахилла и совет Сидури радоваться дню. Но призыва, обращённого одновременно ко всему народу и к каждому человеку, где жизнь означает верность, а выбор касается ещё не родившихся потомков, я не нашёл нигде. Это не делает Тору выше других древних голосов. Просто на общий для всех вопрос она ответила своими словами.
Как же читала этот стих еврейская традиция?
Раши (1040–1105, Труа) начинает со свидетелей. Небо и земля призваны потому, что пребывают вечно и засвидетельствуют, что предупреждение было дано. Дальше он приводит толкование из мидраша Сифрей. Посмотрите на небо, созданное служить вам: разве оно изменило свой порядок, разве солнце однажды не взошло на востоке? Посмотрите на землю: разве вы сеяли пшеницу, а она давала ячмень? Они созданы не ради награды и не под страхом наказания, и всё же не изменили своему пути. Тем более вы, кто получит и награду, и наказание. О словах «избери жизнь» Раши говорит так: Я указываю вам, чтобы вы выбрали долю жизни, как человек, который говорит сыну: выбери себе хорошую часть в моём наследстве, — и ставит его на лучший участок, и говорит: вот эту выбери. Выбор оставлен сыну, но отец сам подводит его к лучшему участку.
В том же Сифрей есть и другая мысль. Может быть, скажут израильтяне: раз перед нами положены два пути, пойдём каким захотим? Поэтому и сказано: «избери жизнь». Свобода выбора не означает, что всё равно, что выбрать.
Ибн Эзра (около 1089–1164; Испания, затем Италия, Франция, Англия) краток, как всегда. Небо и земля свидетели, потому что они стоят неизменно, как камень, который Йеошуа поставил свидетелем перед народом (Йеошуа 24:27). Жизнь и смерть — это и есть благословение и проклятие, а значит, выбирать нужно жизнь. «Чтобы жил ты» — телом или памятью о себе. И добавляет, что сама жизнь объяснена в следующем стихе: «любить».
Рамбан (1194–1270, Жирона, последние годы — Эрец-Исраэль) замечает в нашем стихе, что небо и землю призывают в свидетели уже во второй раз, словно в конце всей речи свидетели ставят подписи под документом. Но важнее его слова о другом стихе той же главы, об «обрезании сердца» (30:6). Это уже не толкование к «избери жизнь», но оно отвечает на тот же вопрос. В дни Машиаха, пишет Рамбан, выбор добра станет для людей природой, сердце не будет желать недолжного, и потому не будет у них ни заслуги, ни вины: заслуга и вина зависят от желания. Добро, которое совершается само собой, уже не выбор.
Рамбам не писал отдельного комментария к Торе, и прямого толкования к нашему стиху у него нет. Зато в «Мишне Тора», законченной около 1178–1180 годов в Египте, в «Законах раскаяния», он говорит о свободе воли яснее многих. Каждому человеку дана власть: захочет склониться к доброму пути и быть праведником — власть в его руках; захочет к дурному — тоже в его руках. Не думай, пишет Рамбам, как говорят глупцы, будто Всевыш-й ещё при рождении решает, быть человеку праведником или злодеем. Каждый может стать праведным, как Моше, или злым, как Йаровам. Он называет это великим основанием, столпом Торы и заповедей, и приводит в доказательство стих из той же тридцатой главы: «Смотри, я положил перед тобою сегодня жизнь…» (Хилхот тшува 5:1–3). И объясняет почему: если бы человеку было предопределено, какое место оставалось бы заповедям и по какой справедливости наказывали бы злодея и вознаграждали праведника (5:4)?
Рамбам не прячет трудности. Как совместить знание Всевыш-го о будущем со свободой человека, он признаёт вопросом, превышающим человеческое понимание (5:5). Но свободу из-за этого не отменяет. В шестой главе он разбирает самые тяжёлые случаи, например ожесточённое сердце фараона. Это, по его объяснению, наказание: человек, который многократно и свободно выбирал зло, может лишиться возможности раскаяния. Даже там, где свобода будто бы отнята, она сначала была использована. Если сказать совсем просто: без свободы нет ответственности, а без ответственности заповедь превращается в пустой звук. Задолго до Рамбама ту же мысль сжато выразил рабби Акива: «Всё предвидено, и свобода дана» (Авот 3:15). А в Талмуде есть образ ангела, который перед зачатием спрашивает о будущем человеке: сильным он будет или слабым, мудрым или глупым, богатым или бедным. Только о том, праведным он будет или нечестивым, не спрашивает (Нида 16б). Всё в руках Небес, кроме страха перед Небесами (Брахот 33б).
Почему же Тора говорит именно «выбери»?
Небо и земля у Раши верны, но не выбирают. Солнце восходит каждое утро, и никто не назовёт это заслугой. Люди в дни Машиаха у Рамбана будут творить добро по природе, и заслуги в этом не будет. Значит, человек стоит между этими двумя мирами. От него ждут не исправного механизма, а решения.
А если человек поступает правильно только из страха наказания? Рамбам и об этом говорит прямо. В десятой главе тех же «Законов раскаяния» он пишет, что служить ради награды или из страха перед карой — не путь мудрых, служить нужно из любви. Ещё раньше Антигнос из Сохо учил: не будьте как рабы, которые служат господину ради вознаграждения (Авот 1:3). Рамбам при этом реалист. Он знает, что большинство людей начинают со страха и лишь постепенно приходят к любви. Страх — не выбор жизни, но может стать к нему дорогой.
С привычкой сложнее. Мы любим противопоставлять привычку сознательному решению, но Рамбам в «Законах о нравах» советует как раз приучать себя к добрым поступкам, повторяя их, пока они не станут лёгкими. Привычка, которая когда-то была выбрана, — это сохранённый выбор. Опасна другая привычка, та, которую никто не выбирал: в неё просто однажды соскользнули, и она потихоньку решает за нас.
И здесь история незаметно становится разговором о нас самих.
Человек может существовать много лет и при этом откладывать собственную жизнь на потом. Ничего драматического. Он годами не звонит тому, кого любит, потому что всё время «на днях». Не просит прощения, потому что первым должен попросить другой. Хранит обиду так долго, что уже не помнит её причины, а обида остаётся, как камень в кармане, который носят по привычке. Ждёт подходящего момента, пока подходящие моменты один за другим уходят в прошлое. Никто не назовёт это преступлением. Никто не назовёт это смертью. Но если вспомнить, что в языке Дварим смерть — это то, что перестаёт продолжаться, то оборванный разговор и несказанное слово оказываются её маленькими подобиями.
Только не нужно превращать древние слова в лозунг «наслаждайся каждым днём». Такой совет в древности уже давали, и давала его Сидури. Тора сказала другое. Она говорит о нравственном выборе, последствия которого переживают одно мгновение и даже одного человека.
Недаром стих не кончается словами «избери жизнь». Дальше сказано: לְמַעַן תִּחְיֶה אַתָּה וְזַרְעֶךָ — «чтобы жил ты и потомство твоё».
Почему выбор одного человека связан с жизнью тех, кто придёт после него? Мы наследуем не только семью, фамилию и старые фотографии. Нам достаются поступки прежних поколений, их привычки, их манера разговаривать друг с другом, семейное молчание о некоторых вещах, незаконченные ссоры и невыполненные обещания. Тора знает об этом: в Десяти речениях сказано, что последствия греха тех, кто ненавидит Б-га, простираются до третьего и четвёртого поколения (Шмот 20:5). А Йехезкель спорит с поговоркой «отцы ели кислый виноград, а у детей оскомина» и настаивает: сын не понесёт вины отца (18:2–4, 20). Противоречия здесь нет. Вина не передаётся по наследству, последствия передаются. Ребёнок не виноват в отцовском гневе, но растёт в доме, где этот гнев был. И точно так же он растёт в доме, где умели просить прощения. Каждый наш выбор оставляет след в тех, кто будет жить после нас. Раши недаром выбрал образ отца, который ставит сына на хороший участок наследства.
Остаётся, пожалуй, самый трудный вопрос. Можно ли выбрать жизнь перед лицом смерти?
Стоит вспомнить, кто произносит эти слова. Моше знает, что не перейдёт Иордан. Через несколько стихов он скажет: мне сегодня сто двадцать лет, и Г-сподь сказал мне: не перейдёшь ты этот Иордан (31:2). «Избери жизнь» говорит человек в конце своего пути, уже зная ответ о самом себе. Этот призыв произносит не тот, кто забыл о смерти, а тот, кто смотрит на неё прямо. Девяностый псалом, который традиция называет молитвой Моше, просит: «Научи нас так считать дни наши, чтобы нам приобрести сердце мудрое» (90:12).
В Талмуде (Шабат 153а) рабби Элиэзер учит: раскайся за день до смерти. Ученики спрашивают: разве человек знает, в какой день умрёт? Тем более, отвечает он, пусть раскается сегодня, может быть, завтра умрёт, и тогда все его дни пройдут в раскаянии. В этом ответе есть парадокс, без которого «избери жизнь» невозможно понять всерьёз. Если делать вид, что смерти нет, выбор теряет вес. Будь у нас бесконечное число попыток, ничто не было бы срочным. Ценность выбора появляется именно потому, что выборов у нас конечное число. Не каждый разговор можно отложить. Не каждую ошибку успеешь исправить. Не каждому успеешь сказать то, что следовало сказать. Гильгамеш понял это у пруда, глядя, как уползает змея.
И всё же этот стих не о смерти. Перечитайте тридцатую главу, и вы услышите, как часто в ней повторяется одно слово: הַיּוֹם, «сегодня». Заповедь, которую я даю тебе сегодня. Положил перед тобою сегодня. Возвещаю вам сегодня. Беру в свидетели сегодня. Тора не говорит человеку: тебе дана жизнь, пользуйся ею. Она говорит нечто гораздо более требовательное: выбери её. Одного существования мало. Выбор приходится подтверждать снова и снова — в том, как мы обращаемся с людьми, в словах, решениях и поступках. А назавтра — опять, потому что завтра тоже будет называться «сегодня». Наверное, поэтому живому человеку и приходится слышать: избери жизнь. Однажды данная, она не выбирается раз и навсегда.
Нам кажется, что главные выборы — большие: добро или зло, верность или предательство, жизнь или смерть. Но жизнь чаще складывается из выборов почти незаметных. Услышать или пройти мимо. Поддержать или промолчать. Простить или нести обиду дальше. Прийти на помощь или решить, что это чужое дело. И когда рядом стоят люди, которых мы называем Братьями и Сёстрами, древние слова получают ещё один, очень простой смысл: выбирать жизнь не только для себя. Не дать другому остаться одному в тяжёлый час. Сберечь его достоинство. Искренне порадоваться его светлому дню. Может быть, из таких маленьких решений и складывается то, что Тора сказала двумя словами: ובחרת בחיים — И избери жизнь.
