Произнесите слово «Дракула», и воображение само дорисует остальное: плащ с высоким воротником, бледное лицо, замок на скале, летучую мышь у окна, кровь на губах. Этот образ настолько прочно вошёл в культуру, что кажется почти древним, как будто он всегда существовал. Между тем ему чуть больше ста двадцати лет. А вот само имя гораздо старше, и в XV веке оно не имело к вампирам никакого отношения.
В те годы его произносили в канцеляриях Буды и Венеции, в донесениях папских легатов, в письмах трансильванских городских советов, в османских хрониках. Произносили с тревогой, с ненавистью, иногда с надеждой. Константинополь только что пал, в 1453 году над Святой Софией поднялся полумесяц, и османская армия, казалось, могла дойти куда угодно. Между Портой и Венгерским королевством лежала небольшая православная Валахия, зажатая между Дунаем и Карпатами. Её правители то платили султану дань, то искали защиты у венгерского короля, то воевали сразу со всеми.
Одним из таких правителей был человек, которого сами валахи позже назовут Цепешем, а в его собственных письмах он подписывался именем, созвучным привычному нам «Дракуле». Графом он не был никогда. В замке Бран, который туристические агентства упорно называют «замком Дракулы», документально не жил. Кровь он проливал в огромных количествах, но пить её не пил, и ни один источник его времени ничего подобного не утверждает. Литературный граф Дракула и валашский господарь Влад III — два разных существа, и первое из них выросло на могиле второго, причём могила эта до сих пор не найдена.
Чтобы увидеть настоящего Влада, придётся на время забыть готический роман и вернуться в мир, где слово «дракон» звучало совсем иначе, где рыцарские ордена клялись защищать крест, а короли торговали союзами, где жестокость была языком власти, но даже по меркам этого сурового века один человек сумел напугать современников так, что о нём писали от Нюрнберга до Москвы.
История имени начинается не с сына, а с отца. В феврале 1431 года в Нюрнберге император и венгерский король Сигизмунд Люксембургский принял в Орден Дракона валашского претендента Влада, внебрачного сына знаменитого господаря Мирчи Старого. Сам орден Сигизмунд основал ещё в 1408 году вместе с супругой Барбарой Цилли. Это было светское рыцарское братство высшей знати, связанное с королём личной верностью и обязательством защищать христианский мир, прежде всего от османов. Знаком ордена служил дракон, свернувшийся кольцом, с крестом на спине. В европейской христианской символике дракон был побеждённым злом, чудовищем у ног святого Георгия, и носить его изображение означало заявить о своей готовности сражаться с этим злом.
Получив знак ордена, Влад, ставший господарем Валахии в 1436 году, вошёл в историю как Влад II Дракул. Наиболее распространённое объяснение прозвища прямо связывает его с орденом: румынское drac восходит к латинскому draco, а окончание -ul — это постпозитивный определённый артикль. Получается «Дракон» с большой буквы, почти титул. Но уже здесь появляется трудность, о которой популярные тексты обычно молчат. В румынском языке слово drac довольно рано стало обозначать беса, нечистого, и часть историков допускает, что подданные, видя на воеводе изображение змея, прочитали прозвище именно так. Точно установить, какой оттенок слышали валахи 1430-х годов, невозможно, и честнее признать, что оба значения существовали рядом.
Сын унаследовал прозвище в изменённой форме. В румынской традиции он Vlad Drăculea, а в латинских и немецких документах его имя передавали как Dracula, Dracuglia, Drakula. Сам он в письмах последних лет жизни подписывался латиницей «Dragulya» или «Drakulya». Форма эта патронимическая, то есть указывает на отца: «Дракулов», «тот, что из рода Дракула». Распространённое в интернете толкование «сын дьявола» вводит в заблуждение дважды. Во-первых, это не прозвище за дела, а родовое имя, доставшееся по наследству. Во-вторых, оно навязывает словам XV века значение, которое современный читатель слышит сильнее, чем слышали современники Влада. Столь же неточно и эффектное «сын дракона»: в нём исчезает бытовое, почти фамильное звучание этой формы.
И всё же демоническое прочтение родилось не в XIX веке. Древнерусское «Сказание о Дракуле воеводе», написанное в 1480-х годах, открывается фразой, которую стоит привести дословно: «Бысть в Мунтьянской земли греческыя веры христианин воевода именем Дракула влашеским языком, а нашим диавол». Автор, скорее всего побывавший в Венгрии и Молдавии, уже при жизни поколения, знавшего Влада, перевёл имя как «дьявол». Здесь виден первый шаг того превращения, которое завершится спустя четыре века.
Потомки Влада II составили ветвь Дракулешти, соперничавшую с другой линией той же династии Басарабов — Данешти, происходившими от господаря Дана I. Большая часть валашской политики середины XV века и есть борьба этих двух ветвей, за каждой из которых стоял свой покровитель. Прозвище же «Цепеш», то есть «Сажатель на кол», появилось позже. Османы называли Влада Казыклы-воеводой, что значит то же самое, а в валашских документах румынское прозвище засвидетельствовано уже после его смерти. При жизни он был Владом, воеводой, сыном Дракула.
Когда и где родился Влад III, точно неизвестно. Историки называют промежуток между 1428 и 1431 годами. Традиция указывает на трансильванский город Сигишоару, где его отец, ещё претендент, жил в изгнании, и там сегодня показывают «дом Дракулы». Документа, который подтвердил бы это, нет, и потому Сигишоара остаётся вероятной, но не доказанной родиной.
Валахия, в которой ему предстояло править, была государством с неудобной географией. К югу, за Дунаем, начинались османские земли, к северу за Карпатами лежала Трансильвания, входившая в Венгерское королевство, с богатыми городами немецких колонистов, которых называли саксами: Брашовом и Сибиу. Господарь Валахии формально был самостоятельным правителем, но со времён Мирчи Старого страна платила султану дань, и одновременно венгерские короли считали её своей зоной влияния, а многие валашские господари держали от них владения в Трансильвании. Престол не переходил строго от отца к сыну: боярство выбирало, соседи поддерживали своих кандидатов, и каждый претендент из рода Басарабов мог надеяться на корону, если найдёт достаточно сильного покровителя.
Влад II лавировал между двумя силами, и это стоило ему детей. В начале 1440-х годов, пытаясь доказать султану Мураду II свою лояльность, он оставил при османском дворе двух младших сыновей, Влада и Раду. Слово «заложники» здесь вполне уместно: так поступали с сыновьями вассальных правителей по всему Востоку, и мальчики были гарантией того, что отец не перейдёт на сторону врага. Держали их, по сведениям источников, сначала в малоазийской крепости Эгригёз, затем при дворе. Легенды о том, как юный Влад там озлобился, а красивый Раду стал любимцем будущего султана Мехмеда, опираются в основном на поздние и пристрастные рассказы. Достоверно одно: годы при Порте дали Владу знание языка, обычаев и военной машины противника, и позже это знание ему пригодится.
В 1447 году в Валахии случилась катастрофа. Янош Хуньяди, воевода Трансильвании и регент Венгрии, недовольный колебаниями Влада II, выступил против него. Господарь был убит, а старший сын Мирча, по сообщениям источников, погиб в Тырговиште от рук местных бояр; рассказ о том, что его ослепили и закопали живым, известен, но опирается на свидетельства, которые трудно проверить. На престол Хуньяди посадил Владислава II из соперничающей ветви Данешти.
Юный Влад впервые занял трон осенью 1448 года, и сделал это при поддержке османов. Хуньяди тогда проиграл вторую битву на Косовом поле, и в Валахии образовался вакуум власти. Правление продлилось считанные недели: Владислав II вернулся, и Влад бежал сначала к османам, затем в Молдавию. Этот эпизод полезно помнить всякому, кто видит в нём прирождённого врага султана. Первую свою корону он получил из османских рук.
Дальше следовали годы скитаний, о которых известно немного. Со временем Влад перешёл на сторону Хуньяди, хотя тот был причастен к гибели его отца. В 1456 году, когда Хуньяди отстаивал Белград от армии Мехмеда II и вскоре умер от чумы, Влад с венгерской поддержкой вошёл в Валахию. Владислав II был убит, и летом того же года начался второй, главный период правления Влада, продлившийся около шести лет.
Каким государем он был в эти годы? Начать стоит с того, что обычно остаётся за кадром. Валахия была страной православной, со своей Угровлахийской митрополией, учреждённой в 1359 году под омофором Константинопольского патриарха. Языком богослужения и канцелярии оставался церковнославянский: на нём писались грамоты господаря, и сам Влад в них именовался по устоявшейся формуле «Ιω Влад воевода и господин» с перечислением земель. Загадочное «Ιω» обычно объясняют как сокращение имени Иоанн, связанное с представлением о Б-гом данной власти. Правитель в такой системе был не просто военачальником, но помазанным покровителем Церкви, и его обязанностью считалось строительство и одаривание храмов.
Эту обязанность Влад исполнял. Самым надёжно засвидетельствованным его церковным делом считается основание монастыря в Комане, неподалёку от Дуная, около 1461 года; первая церковь не сохранилась, нынешняя обитель построена позже на том же месте. Со Снаговским монастырём на озере под Бухарестом дело обстоит сложнее. Обитель существовала ещё при Мирче Старом, а утверждение, что её «сделал» Влад Цепеш, известно по валашской летописи XVII века, то есть по традиции, записанной спустя почти двести лет. Сохранились и грамоты Влада, подтверждающие владения и права монастырей и бояр, как это делал каждый господарь. Всё это говорит о нормальном, ожидаемом благочестии православного правителя. О личной глубине его веры эти документы молчат.
Есть одна ирония, которая редко приходит в голову любителям называть Влада «защитником Православия». После 1453 года Константинопольский патриархат, которому подчинялась валашская Церковь, находился в столице султана и существовал с его позволения. Православие само по себе не противопоставляло Валахию Порте. Против османов Влада толкала логика власти и независимости, а в союзники ему годились прежде всего католики: венгерский король, папа, итальянские государства.
Именно в эти годы католическая Европа снова заговорила о крестовом походе. В 1459 году папа Пий II собрал в Мантуе съезд христианских государей и провозгласил войну против османов. Молодой венгерский король Матьяш Корвин, сын того самого Яноша Хуньяди, получал на неё субсидии от Святого престола и Венеции. Около этого времени Влад перестал выплачивать султану дань, которая, по распространённой оценке, составляла десять тысяч дукатов в год, и сблизился с Матьяшем. Можно ли считать это религиозным выбором? Источники позволяют сказать скромнее: Влад встроился в антиосманскую коалицию, которая говорила языком креста, но строилась на расчётах, деньгах и страхе.
Отношения с трансильванскими саксами показывают, как мало в этой политике было христианской солидарности. Брашов и Сибиу поддерживали претендентов на валашский престол из враждебной Владу ветви, давали им убежище и спорили с господарем о торговых привилегиях. В 1457–1460 годах Влад несколько раз совершал набеги на саксонские земли, жёг деревни и казнил пленных, в том числе, по многим свидетельствам, посажением на кол. Пострадавшие были католиками, подданными того самого венгерского короля, с которым Влад искал союза. Именно из этих городов позже пойдут самые страшные рассказы о нём, и об этом ещё придётся вспомнить.
Внутри страны он стремился укрепить власть господаря за счёт боярства, которое сменило немало правителей до него. Поздние предания приписывают ему массовые казни бояр, виновных в гибели отца и брата. В каких масштабах это происходило на самом деле, сказать трудно: эти рассказы дошли в основном в литературной обработке. Но общий смысл правления виден ясно. Влад пытался сделать трон менее зависимым от боярских партий и внешних покровителей, и для этого не останавливался перед страхом как инструментом.
Мехмед II не мог долго терпеть вассала, который перестал платить и явно договаривался с венграми. В конце 1461 года, по наиболее распространённой реконструкции, султан пригласил Влада явиться ко двору, а одновременно поручил Хамза-бею, правителю Никопола, и греческому секретарю Фоме Катаволиносу захватить господаря. Влад узнал о западне, пленил обоих и казнил. Затем, если верить поздним рассказам, он подошёл к дунайской крепости Джурджу, обратился к гарнизону по-турецки и добился, чтобы ворота открыли. Деталь эффектная, но опирается она на повествовательные источники, а не на документ, и воспринимать её стоит с осторожностью.
Зато следующий шаг Влада засвидетельствован его собственной рукой. Зимой 1461–1462 годов его отряды переправились через замёрзший Дунай и прошли вдоль правого берега реки, от областей у впадения в море до земель против Никопола, сжигая поселения. 11 февраля 1462 года Влад отправил Матьяшу Корвину латинское письмо, где с бухгалтерской точностью перечислил места и число убитых. Итог звучал так: 23 884 «турка и болгарина», не считая тех, кто сгорел в домах, и тех, чьи головы воины не смогли предъявить. В том же письме есть слова, которые в переводе с латыни значат примерно: «мы убили мужчин и женщин, старых и молодых». Это не памфлет врага, это отчёт союзнику, рассчитанный произвести впечатление и доказать, что пути назад нет: Влад прямо сообщал королю, что разорвал мир с султаном. И это же письмо показывает, что в его войне гибли мирные жители, причём не только мусульмане.
Ответ последовал весной. В начале лета 1462 года Мехмед лично переправился через Дунай с огромной армией. Современники называли цифры от девяноста до трёхсот тысяч человек; византийский историк Лаоник Халкокондил писал, что по величине это войско уступало лишь тому, с которым султан брал Константинополь. Современные историки считают эти числа сильно завышенными и говорят о войске в несколько десятков тысяч, что всё равно многократно превосходило силы Влада. Одновременно на севере молдавский господарь Штефан, будущий Штефан Великий, двоюродный брат Влада, осадил принадлежавшую венграм и охраняемую валахами крепость Килию. Христианский сосед в этот момент действовал заодно с султаном, и о христианском единстве здесь говорить не приходится.
Влад не принял открытого боя. Он отступал, уводил население, уничтожал припасы и отравлял колодцы, нападал на отставших. Кульминацией стала ночная атака на османский лагерь неподалёку от Тырговиште, которую обычно датируют ночью с 16 на 17 июня 1462 года. О ней рассказывают Халкокондил, участник похода османский историк Турсун-бей и другие авторы, в том числе сведения, собранные папским легатом Никколо Модрусским. По общей канве этих рассказов, Влад с отрядом ворвался в лагерь, пытаясь добраться до шатра султана, но ошибся или не сумел пробиться, и нанёс урон, не изменивший исхода войны. Данные о потерях противоречат друг другу настолько, что называть точные числа было бы самообманом.
Затем произошёл эпизод, благодаря которому имя Влада навсегда связалось с колом. Халкокондил сообщает, что у подступов к столице османы увидели поле, уставленное кольями, на которых было насажено около двадцати тысяч мужчин, женщин и детей, и что зрелище это поразило даже султана. По его же рассказу, Мехмед будто бы признал, что невозможно отнять страну у человека, способного на такие дела и так понимающего, как держать подданных в страхе. Это пересказ византийского историка, писавшего спустя годы и не бывшего очевидцем, а не запись слов султана. Цифру «двадцать тысяч» историки воспринимают как знак огромного масштаба, но не как результат подсчёта. Встречающееся в популярных текстах утверждение, будто султан увидел ровно 23 884 посаженных, возникло из смешения этого рассказа с цифрой из февральского письма, где речь шла об убитых за Дунаем, а не о казнённых у Тырговиште.
Мехмед не стал преследовать Влада в горах. Он оставил в стране его младшего брата Раду, давно служившего при Порте, и ушёл за Дунай. Эта развязка решила всё лучше любой битвы: боярам предложили законного Басараба, который гарантировал мир с султаном, и они один за другим стали переходить к нему. Влад, так и не проигравший крупного сражения, лишился трона без поражения. Осенью 1462 года он отступил в Трансильванию, к королю, ради которого и начинал эту войну.
О жестокости Влада написано так много, что легко потерять из виду главный вопрос: кто именно об этом пишет и зачем. Ответ на него объясняет, почему одного человека изображали то чудовищем, то суровым праведником, то героем.
Самая мрачная традиция немецкая. Уже в 1463 году при дворе императора Фридриха III поэт-мейстерзингер Михаэль Бехайм сочинил длинную поэму о «злодее, которого звали Дракула-воевода», опираясь, по его словам, на рассказ монаха, бежавшего из Валахии. Вскоре появились и прозаические повествования, а с 1488 года в Нюрнберге, Любеке, Бамберге, Аугсбурге, Страсбурге печатались небольшие брошюры с гравюрами. Одна из них, нюрнбергская 1499 года, изображает Влада за трапезой посреди леса кольев, и именно эта картинка стала визитной карточкой его дурной славы. Печатный станок был тогда новинкой, и рассказы о кровавом воеводе оказались одним из первых европейских «бестселлеров» ужаса. Многие эпизоды этих брошюр связаны с набегами на саксонские земли Трансильвании: сожжённые деревни, казнённые купцы Брашова, дети, посаженные на кол вместе с матерями. Авторы писали с точки зрения пострадавших, и это было частью их правды, но частью и намеренного очернения.
Историки давно заметили, что ненависть саксов нашла себе удобного покровителя. После ареста Влада королю Матьяшу требовалось объяснить Европе, почему деньги, собранные на крестовый поход, не превратились в войну, а союзник-крестоносец оказался в тюрьме. Образ тирана и изменника подходил для этого идеально. Прямого доказательства того, что Матьяш заказывал памфлеты, нет, но то, что его двор был заинтересован в подобной репутации узника, признают многие исследователи.
Совсем иначе звучит древнерусское «Сказание о Дракуле воеводе». Оно сложилось в 1480-х годах; авторство его часто приписывают дьяку Фёдору Курицыну, ездившему с посольством Ивана III в Венгрию и Молдавию, хотя это остаётся гипотезой. Древнейший список сделан в 1490 году книжником Ефросином в Кирилло-Белозерском монастыре. Жестокость Дракулы здесь не скрыта, напротив, она описана в подробностях. Но в центре повествования стоит страшный и справедливый государь, который искоренил воровство так, что золотая чаша у источника оставалась нетронутой, и карал за ложь и нерадение. Самая известная сцена, где воевода велит прибить к головам шапки послам, отказавшимся снять их перед ним, скорее всего относится к бродячим сюжетам: похожие рассказы связывали и с другими правителями. Для московского читателя эпохи становления самодержавия Дракула был поводом поразмышлять о границах грозной власти.
Румынская народная память сохранила третий облик: воевода суровый, но справедливый, защитник бедных от бояр и земли от турок. Его в XIX веке подхватили романтики и национальные историки, искавшие героев для молодого государства. Османские хронисты писали о Казыклы-воеводе как о враге ислама и разбойнике. Каждая традиция видела того Влада, который ей был нужен.
Что же остаётся, если отбросить пристрастия? Остаётся собственное письмо Влада о тысячах убитых за Дунаем, свидетельства разных сторон о массовых казнях посажением на кол, согласие враждебных друг другу источников в том, что он превращал страх в систему. Даже по меркам своего времени это выделялось. Посажение на кол знали и османы, и венгры, в Европе колесовали, сжигали и четвертовали публично, и политическое убийство было обыденностью. Но современники, привыкшие к жестоким зрелищам, писали о Владе с ужасом именно потому, что его насилие казалось им чрезмерным и демонстративным. Числа вроде нескольких десятков тысяч жертв, которые называл, например, папский легат Никколо Модрусский, лучше понимать как отражение этого ужаса, а не как статистику. Влад не был чудовищем из сказки, но не был и праведником, оклеветанным врагами. Он был правителем, выбравшим террор как метод, и эпоха это прекрасно поняла.
Матьяш Корвин пришёл в Трансильванию с войском, но воевать с султаном не стал. В ноябре 1462 года Влад был арестован по приказу короля. Официальным объяснением послужили письма, будто бы написанные Владом султану, где он предлагал Мехмеду помощь против Венгрии. Их текст дошёл до нас в «Записках» папы Пия II, датирован 7 ноября 1462 года и помечен местечком Рукэр у трансильванской границы. Большинство историков считает эти письма подделкой: трудно поверить, что Влад, только что изгнанный султаном, стал бы предлагать ему союз в таких выражениях. Для Матьяша же они были спасением репутации.
О следующих двенадцати годах известно поразительно мало. Документов, где Влад упоминался бы между 1462 и 1475 годами, почти не сохранилось. Держали его, по-видимому, в Вышеграде и Буде, сначала как узника, позже на более мягких условиях. Древнерусское «Сказание» утверждает, что король предложил ему свободу ценой отказа от православия и что Влад принял латинскую веру. Некоторые исследователи принимают это сообщение, другие относятся к нему осторожно, поскольку оно исходит из текста с явной назидательной задачей. Женился он в эти годы, судя по всему, на родственнице короля; её обычно называют Илоной Силади, хотя и это имя спорно. Если переход в католичество действительно состоялся, он стал последним штрихом к картине, которая никак не вписывается в образ «борца за Православие». Для Влада, как и для многих государей его времени, вера была частью политического положения, и ради трона он, по всей видимости, был готов изменить и её внешнюю форму.
К середине 1470-х годов расклад сил снова поменялся. Штефан Молдавский, когда-то осаждавший Килию, теперь сам вёл тяжёлую войну с османами и нуждался в надёжном союзнике на валашском престоле. По его просьбе Влада освободили летом 1475 года. В начале 1476 года он воевал в королевском войске против османов в Боснии, а в ноябре вместе с трансильванским воеводой Иштваном Батори и молдавскими отрядами вошёл в Валахию, изгнал Басараба Лайоту и в третий раз стал господарем.
Это правление продлилось всего около двух месяцев. Большая часть союзных войск ушла, и Басараб Лайота вернулся с османской поддержкой. Влад погиб в бою в конце декабря 1476 или в начале января 1477 года: верхнюю границу даёт письмо Штефана Молдавского от 10 января 1477 года, где сообщается о гибели Влада и истреблении его молдавской свиты. Место сражения точно не известно, обычно его помещают в окрестностях Бухареста. Об обстоятельствах смерти рассказывают по-разному: «Сказание» говорит, что его по ошибке убили собственные воины, приняв за турка, австрийский хронист Якоб Унрест писал об убийце-турке, проникшем в его окружение. Сходятся источники в одном: голову Влада доставили в Константинополь.
Где похоронено тело, не знает никто. Народное предание, записанное лишь в конце XIX века, указывает на Снаговский монастырь, и туристам там до сих пор показывают плиту перед алтарём. В 1933 году археолог Дину Розетти вскрыл это место и, по его собственному отчёту, не нашёл под плитой никакого погребения, только множество костей, среди которых были конские. Историк Константин Резакевич предположил, что Влад был погребён в первой церкви основанного им Команского монастыря, вблизи тех мест, где он, вероятно, погиб. Эта гипотеза выглядит правдоподобнее снаговской, но и она остаётся гипотезой: первая команская церковь не сохранилась, и надёжного отождествления захоронения нет. Время от времени появляются и совсем экзотические версии, вроде неаполитанской, но серьёзного основания у них нет. Человек, чьё имя знает весь мир, лежит в безымянной могиле.
Четыре столетия имя Дракулы жило своей жизнью: в немецких брошюрах, в русских списках «Сказания», в румынских преданиях и исторических трудах. За пределами Восточной Европы о нём помнили немногие специалисты. Всё изменилось благодаря ирландцу, который никогда не бывал в Румынии.
Летом 1890 года Брэм Стокер, театральный администратор знаменитого актёра Генри Ирвинга и автор нескольких малоизвестных романов, отдыхал в приморском Уитби на севере Англии. Он уже обдумывал сюжет о вампире, действие которого поначалу собирался разместить в австрийской Штирии, а главного героя называл графом Вампиром. В местной библиотеке ему попалась книга Уильяма Уилкинсона, бывшего британского консула в Бухаресте, «Описание княжеств Валахии и Молдавии», изданная в 1820 году. Там упоминался воевода Дракула, воевавший с турками за Дунаем, а в сноске говорилось, что по-валашски «Дракула» означает «дьявол». Стокер выписал эту фразу в записную книжку. Имя заменило «Вампира» в его заметках.
Вот, собственно, и почти всё, что можно достоверно установить. Рабочие записи Стокера сохранились, они хранятся в Музее Розенбаха в Филадельфии и изданы факсимиле. Канадская исследовательница Элизабет Миллер, много лет изучавшая эти бумаги, показала, что в них нет следов подробного знакомства с биографией Влада. Стокер выписал из Уилкинсона сведения о походе за Дунай и о брате-предателе, но в заметках нет ни имени Влад, ни прозвища Цепеш, ни упоминаний о посажении на кол. Популярная версия, будто Стокер взял жизнеописание кровавого господаря и превратил его в роман, записями не подтверждается. Он взял имя, звучное, чужое, окрашенное словом «дьявол», и несколько строчек о войне с турками.
В самом романе, вышедшем в 1897 году, следы этих строчек заметны. Граф рассказывает Джонатану Харкеру о славе своего рода и о предке, который переправился через Дунай и бил турок на их земле, но был предан братом. Ван Хельсинг ссылается на своего друга Арминия из Будапешта и говорит, что граф, должно быть, и есть тот воевода Дракула, который прославился в войне против турок за великой рекой, на самой границе турецких земель. Однако Дракула Стокера граф, а не господарь, секей по происхождению, а не валах, и замок его стоит в Трансильвании, в горах у перевала Борго, а не в Валахии. Облик героя, его повадки и вампирская природа выросли из европейской готической традиции, из фольклорных сведений о Трансильвании и из воображения автора. Предположение, будто сведения о Владе Стокеру сообщил венгерский востоковед Арминий Вамбери, с которым он был знаком, документами не подкреплено.
Отождествление графа с господарем по-настоящему состоялось уже в XX веке. Решающую роль сыграла книга историков Раду Флореску и Реймонда Макнелли «В поисках Дракулы», вышедшая в 1972 году. Она соединила исторического Влада и литературного вампира так убедительно для широкой публики, что с тех пор это соединение кажется очевидным. Кинематограф, туристические маршруты, замок Бран, в котором Влад не жил, и Сигишоара, где он, может быть, родился, довершили дело. Историческое имя окончательно поглотило человека.
В этом превращении есть странная справедливость и странная несправедливость одновременно. Люди XV века первыми услышали в прозвище «Дракула» дьявола, и сделали это не из-за драконьего знака ордена, а из-за дел его носителя. Стокер лишь взял то, что уже было сказано о нём до него, и увёл это слово в совсем иную историю. Вампиру понадобились бессмертие, сверхъестественная сила и клыки, чтобы пережить века. Валашскому господарю ничего этого не требовалось. Ему хватило шести лет правления на краю рушащегося мира, войны, в которой он уклонялся от генерального сражения и всё равно потерял трон, и страха, который он сознательно внушал врагам и подданным. Его имя пережило пять столетий. Сам он остался в тени этого имени, и сегодня его легче встретить на киноэкране, чем узнать в валашском воеводе, который когда-то подписывал свои письма коротким словом Дракула.
